hippy_end (hippy_end) wrote,
hippy_end
hippy_end

Categories:

Птицы смерти в зените стоят или Редкий пост от моего давнего Френда - (2)

У этого моего давнего Френда я как правило прочитываю не только все посты (которые он, увы, ставит достаточно редко), но и все комментарии, когда они мне попадают на глаза в других журналах

Так что рекомендую всем читателям моего журнала -- на мой взгляд, пост редкий и достоин того, чтобы читать его до конца

Это -- окончание, начало смотрите в:
http://hippy-end.livejournal.com/1408510.html

Оригинал взят у lex_divina в Птицы смерти в зените стоят

6.

Впрочем, утром можно и постоять в очереди — вы почти наверняка уснули рано, без электричества и отопления-то.
Конечно, можно поставить дома печку-буржуйку. Проблема в том, что её нужно чем-то топить. Представьте, сколь нетривиальной может быть задача поиска топлива в городе, где его одновременно с вами ищут все. Все деревянные заборы, сараи и зелёные насаждения в городской черте были пущены в ход ещё в 1941 году.

Но, допустим, у вас есть хорошие связи в жакте или даже райкоме, и удалось разжиться ордером на целый кубометр дров. Это здорово, но чем вы их собираетесь поджигать? Спичек нет. Они распределяются по норме один коробок на месяц (кстати, вы знаете, сколько спичек в нём содержится?). О бензиновых зажигалках и речи не идёт, а газовых тогда и вовсе не было.

При этом буржуйка — вовсе не полноценный обогревательный прибор, а его примитивный эрзац. Это большая каменная русская печь в крестьянской избе долго разогревается, долго накапливает тепло, но и долго его отдаёт. Натопили с вечера — и всю ночь тепло. Буржуйка разогревается быстро — но и столь же быстро остывает, едва в ней прогорают дрова. Что там могут накопить её тонкие металлические стенки? Причём трубу от неё надо отводить на улицу (иначе угоришь до смерти в первую же ночь), а в незаделанные щели вокруг вывода этой трубы непрерывно уходит последнее тепло. Да и фанерные окна — не бог весть какая изоляция.

И вот в таких условиях существуют не один, не сто, не тысяча, а сотни тысяч ленинградцев на протяжении долгих месяцев бесконечной первой блокадной зимы. Их взрывают и поджигают не раз в два-три десятка лет — а пять тысяч раз в день. Они не тащатся по пробкам со скоростью пять километров в час в комфортабельных личных автомобилях с кондиционерами, а плетутся пешком в два-три раза медленнее сквозь трескучий мороз и пронизывающий воющий ветер, буквально заставляя себя делать каждый новый шаг — и понимая, что замёрзнут насмерть, если свалятся и не смогут подняться. Некоторые ползут на четвереньках.

У них нет еды, которой они могли бы подкрепить свои силы, и у них нет дома, в котором они могли бы отдохнуть и согреться перед тем, как снова выйти в этот ледяной космос. У многих из них уже нет и самых близких людей — они умерли от прогрессирующей дистрофии и усугубляемых ей болезней. А те домашние, кто ещё жив, постепенно утрачивают человеческий облик на почве голодного психоза.

25. XII.41 г. Сегодня исключительный день! Прибавили хлеба на 75 гр. Мне полагается теперь 200 гр. и также маме 200 гр. Какое счастье. Все так рады, что от счастья чуть не плачут! Отчим сегодня нестерпим. Мне стыдно ему грубить, но я не могу больше. Он съел весь хлеб свой, а потом мамин и мой. Сегодняшняя прибавка для нас не существует.

Ненавижу его! И не понимаю, как можно так подло делать.

ЦГАИПД. Ф. 4000. Оп. 11. Д. 86. Л. 6 об.

В комнате было грязно, больная мать лежала в постели — этим, правда, было трудно кого-то удивить, что и отмечено в дневнике Машковой. Ее поразило другое: «Это волк, потерявший человеческий облик от голода, единственная забота — это вырвать кусок у Игоря, единственная тревога, как бы он не вырвал у нее крошку хлеба, не съел ложку супа, сваренного из ее крупы».

Продолжение рассказа Машковой о матери Игоря отчетливо показывает, как рождались ее оценки. Она поняла, что слушают ее не очень внимательно и главное, что волнует мать Игоря, — не дать кусок хлеба сыну Мать произносила слова страшные и безжалостные, никого не стесняясь, с ожесточением и ненавистью:

«Я голодна, я хочу жить, мне нет дела до Игоря, до его голода. Он потерял карточку, пусть живет, как хочет, она ему ничего не даст. Она должна выжить». И присутствие сына не остановило ее. Вид его, жадно поедавшего здесь же кусочек хлеба, который дал ему из жалости сосед, молчаливого, обессилевшего, стал заключительным штрихом нарисованной Машковой картины. Это ад, воплощенный наяву. «Не верьте его жалобам, смотрите, какой кусище хлеба он сожрал, а я лежу голодная и без сил», — кричала мать.

Яров С. В.Блокадная этика: Представления о морали в Ленинградев 1941-1942 гг. — СПб.: Нестор-История, 2011.

И это длится, и длится, и длится. Без конца. Без просвета. Изо дня в день. Уйти нельзя. Убежать нельзя. Город блокирован. Помощи ждать неоткуда — все вокруг в таком же состоянии, а то и в более тяжёлом. Кто вырвет кусок хлеба из рук своего умирающего ребёнка, чтобы накормить твоего?


ZqlPly0Br_8.jpg


Жить нельзя, но и умирать нельзя тоже. Ни случайно, ни намеренно. Без тебя твои иждивенцы протянут ещё меньше.

Дети, в возрасте 2 и 3 лет находились без присмотра несколько суток... Этих детей нашли в кровати вместе с мертвой матерью. У матери были обсосаны щеки. Видимо, один из детей, грудник, искал пищу и сосал щеки матери.

Стенограмма сообщения Якушкиной А Р.: НИА СПбИИ РАН. Ф. 332. Оп. 1.Д. 144. Л. 28-29.



7.


Четвёртого апреля петербургское метро было полупустым, позволяющим занять сидячее место даже на крупных станциях в час пик. Очень многие жители города, поминая террористов нехорошим словом, отказались от поездок на подземке в этот день, и едва ли кому-то пришло в голову благодарить судьбу за саму возможность такого отказа. Меж тем блокированные ленинградцы не имели и её. Город окружён. Уходить некуда. Увернуться от несущегося со скоростью полкилометра в секунду снаряда — невозможно.

Правда, имелся дорого обошедшийся Красной армии коридор для эвакуации населения (и подвоза продовольствия, разумеется). Но горько ошиблись те, кто думал, что их ад заканчивался с получением разрешения на эвакуацию.

Мы направились в зал ожидания. Когда я открыл дверь, то увидал, что зал полон пассажирами. Пришлось временно собрать всех людей на перроне. Я лично пошел выяснять время отправления поезда и организацию посадки. Когда я подошел к окошку справочного бюро на Финляндском вокзале, то увидал, что оно закрыто. В помещении виден был маленький огонек. На первый мой стук сидевшая там девушка не ответила. После настойчивого требования, наконец, она открыла форточку и на вопрос — когда же будет отправлен поезд на Борисову Гриву, ответила: «Поезд не отправляется уже третий день и когда он будет отправлен, я не знаю. Это зависит от того, когда отогреют паровоз».

После такого ответа я приступил к устройству личного состава. С большим натиском мы начали вклиниваться в толпу ожидавших в зале. Пассажиров было очень много. Я, с поднятым над головой личным багажом, был втиснут с остальными товарищами в середину зала. Рядом стоявшие люди стали кричать на меня. Я хотел бросить мой багаж. Я клал его на головы стоявшим, но бросить его не мог, т. к. положить его на пол не представлялось возможности.

Что было бы с нами, трудно себе представить, если бы не одно обстоятельство, которое помогло нам. Как мы потом убедились, это практиковалось в зале ожидания неоднократно. Спустя несколько минут после того, как мы вклинились в публику зала ожидания, раздался зычный голос: «Граждане! Отправляется поезд по Приморской линии!» Часть доверчивой публики хлынула из зала, а мы тем временем заняли их места. Обманутая публика, как в этот раз, так же и в последующие, обычно, стремилась возвратиться, но было уже поздно. Все же части публики удавалось войти в зал и создавались невыносимые условия ожидания.

На улице был сильный мороз около тридцати градусов, а поэтому было понятно стремление публики войти в зал ожидания. Таким образом нам пришлось простоять всю ночь, причем публика в наполненном зале от времени до времени, как нива в бурю, склонялась то в одну сторону, то в другую. Каждый из ожидавших стремился опереться на рядом стоявшего, и, видимо, отдельные силы складывались в одну равнодействующую и публика склонялась в одну сторону. После этого раздавались душу раздирающие крики: «Спасите, задавили!» Жертвы давления, видимо, напрягали все свои последние силы. Эти силы складывались в равнодействующую в обратную сторону, и таким образом происходило качание то в одну, то в другую сторону. Среди публики под ногами нередко были мертвецы. Также были случаи смерти на глазах.

Стенограмма сообщения Плоткина А. Л.: НИА СПбИИ РАН. Ф. 332. Оп. 1.Д. 102. Л. 7 — 8 об.

Там они и жили, задержавшись в городе на много дней. В пяти вагонах разместилось 450 человек, в том числе 23 младенца и 86 детей до 12 лет. Согласно обследованию, проведенному 14 декабря 1941 года, «условия жизни населения эшелона неудовлетворительные, на этой почве имеется нездоровое настроение, люди около 4-х месяцев находятся без работы, питание слабое, вода для питья к эшелону не подается, кипятильников нет, топлива железная дорога не дает, в вагонах холод, санитарное состояние неудовлетворительное, большая скученность, имеется вшивость. На почве истощения умерло 9 человек: 5 взрослых... 4 детей. Умершие своевременно из вагонов не выносятся».

Россия: Век двадцатый. СПб., 2011.

Конечно, можно было эвакуироваться не только по железной дороге, но и на грузовиках, возвращавшихся после рейсов по Дороге жизни.

Люди залезали в кузов, а многих втаскивали, у кого... не было сил залезть. В кузове людей укладывали друг на друга... В несколько рядов. Самые слабые и самые больные — внизу, чтобы к ним поступало тепло. А сверху — те, кто помоложе и поздоровее. Человек лежал под грудой тел. Он умирал, кричал — ничего не помогало.

Глоцер В. Марина Дурново: Мой муж Даниил Хармс. М., 2001.

Люди замерзали. Матери теряли детей, возвращались и находили их мертвыми. Толпы бросались на проезжающие машины, хватались за колеса, бросались под автомобили, которые ехали, катились и дальше с окровавленными колесами.

Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. СПб., 2011.

— Эвакуация началась во второй половине января. Сперва эвакуировали тяжелораненых. Очень страшной эта эвакуация была. Эвакуировали детей, больных женщин... Это назывался ценно-драгоценный груз, потому что это живые люди были, истощенные, голодные! Эти люди были настолько страшные, настолько исхудалые, что они были закутаны и одеялами и платками — чем придется, только бы проехать эту ледовую дорогу.

А перед рассветом, когда машины проезжали через Ладожское озеро, шоферы очень мчались, для того чтобы быстрее проехать эти тридцать — тридцать два километра, — перед рассветом мы находили по пять, по шесть трупиков. Это были маленькие изможденные дети. Они уже были мертвыми, потому что представьте: ребенок на полном ходу вылетал из рук матери, он при вылете скользил, ударялся об этот лед... Мы старались узнать — чей это ребенок? Разворачивали, но там ни записки, ничего не было. Это были дети от восьми месяцев до годика, мальчики и девочки.

— Мать не могла удержать?

— Вы поймите, мать держит ребенка на руках. Допустим, машину тряхнет на ледяном бугре, и у матери от слабости ребенок вылетает из рук. Она же была так слаба: у нее дистрофия чуть ли не третьей степени, может быть, даже третьей. Ее ведь на руках сажали на эти машины, чтобы переправить на Большую землю.

Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга

Вас, вероятно, коробит образ грузовика, то и дело роняющего из кузова маленьких детей, за которыми никто уже не возвращается? Но вся Дорога жизни находилась в зоне досягаемости немецкой авиации. Любая остановка превращала грузовик, и без того представляющий удобную цель для пикирующего бомбардировщика, в цель ещё и неподвижную. Да вдобавок расположенную не на твёрдой земле, а на льду, который достаточно взорвать в нескольких метрах от автомобиля, чтобы он ушёл под воду со всеми пассажирами. А каждый потерянный грузовик — это не только десятки жертв, это и сокращение подвоза продовольствия в Ленинград во все следующие дни. Двадцать утопленных пишем — двести умерших от голода в уме. Лёгкой дороги тебе, шофёр!


XbvZW52yvNA.jpg


Документы, даже весьма откровенные, лишь отчасти передают трагедию людей, оказавшихся, словно в ловушке, на берегу Ладоги. Идти вперед им не разрешалось (озеро еще не замерзло), возвращаться самим в город не имелось сил: все были истощены, все тащили за собой немалую поклажу. Тяжелее всего пришлось «ремесленникам» — работник эвакопункта потом вспоминал, как они, не получая хлеба, варили в котлах кости сгнивших лошадей, собирали отбросы... Те эвакуированные, чьи дети «таяли на глазах» и умирали, пытались сами дойти до противоположного берега без всякого разрешения. Не всех из них сумели перехватить заградительные кордоны, и обычно они замерзали в пути.

Яров С.В. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда — М.: Молодая гвардия, 2013.



qVdr_OsjBFc.jpg



Но и вырвавшихся из Ленинграда настигали последствия необратимых патологических изменений в организме.

Эта буханка хлеба запомнилась всем ленинградцам, уезжавшим в тыл. После стольких месяцев голодания, после бесчисленных разговоров о том, как будут есть в мирное время, — вот оно, долгожданное чудо. Обычно полагалось выдавать буханку весом 800 граммов, но все горожане, как правило, говорили о килограмме. Получив хлеб, люди не могли вытерпеть, начинали есть его сразу, целиком, чего делать было нельзя, — и погибали здесь же, на эвакопункте или в вагонах, погибали в муках, в кровавых нечистотах.

Яров С.В. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда — М.: Молодая гвардия, 2013.

Начал я принимать и сортировать больных. Вижу — многих надо оставлять, нельзя им ехать.
Тогда я сделал стационар. Где мог ставил койки, оклеивал, забивал фанерой разбитые потолки. Что делать дальше? Такое питание, какое выдавали, я больным давать не мог. Желудки у людей были страшно истощенные, а эта еда была, по-моему, опасна для них. Смертность среди вывезенных была очень большая.

Я стал просить горздрав дать мне разрешение вскрыть несколько трупов, чтобы понять, что творится с людьми. Они мне разрешили, поскольку я кончил Военно-медицинскую академию. Меня же учили и Иван Петрович Павлов, и лейб-хирург Федоров. Я был их любимцем, потому что я точил ножи для хирургов. Я вскрыл несколько трупов. И что я увидел? У одного желудок лопнул и все содержимое вывалилось, весь сухой паек, который там давали: кусок колбасы твердокопченой, кусок сала и хлеба кусок.

Адамович А., Гранин Д. Блокадная книга

Выявляли тех, кто способен был пережить длительную поездку, — других отправляли во вторую очередь. Приемы отбора малолетних детей удивляли тех, кто видел их впервые: воспитатели определяли, сможет ли ребенок дойти от стены до стены, не упав. Директору спецшколы предстояло решить, кто поедет в эвакуацию: «Он находился в одной из комнат, где лежали тяжелобольные ребята... Мальчишки плакали и просили директора взять их. Об этом же просили и некоторые родители, оказавшиеся здесь же». Но всё было тщетно. Никаких слов о «подкреплении» до следующего этапа эвакуации мы здесь не найдем: директор «видел, что эти ребята умрут. Спасти их было... невозможно».

Яров С.В. Повседневная жизнь блокадного Ленинграда — М.: Молодая гвардия, 2013.



В осаде Ленинграда погибло больше мирных жителей,
чем в аду Гамбурга, Дрездена, Токио, Хиросимы и Нагасаки
вместе взятых.



Птицы смерти в зените стоят.
Кто идет выручать Ленинград?

Не шумите вокруг — он дышит,
Он живой еще, он все слышит:

Как на влажном балтийском дне
Сыновья его стонут во сне,

Как из недр его вопли: «Хлеба!»
До седьмого доходят неба...

Но безжалостна эта твердь.
И глядит из всех окон — смерть.

И стоит везде на часах
И уйти не пускает страх.


Анна Ахматова
1941





Добавить в друзья


Tags: Психологическая готовность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments